Филипон был привлечен к судебной ответственности за систематические оскорбительные нападки на монарха. Но карикатурист и тут остался верен себе.
На заседании суда он заявил, что официально может доказать сходство короля с грушей и, как говорится, не сходя с места, изобразил в четырех рисунках последовательное превращение физиономии Луи Филиппа в грушу.
Художественная выразительность этой карикатуры, естественно, только подлила масла в огонь: судьи оштрафовали «Шаривари» на 5000 франков и обязали напечатать в одном из ближайших номеров газеты мотивированное решение суда.
Филипон гениально воспользовался этим для блестящей по остроумию и находчивости сатирической реплики. Он действительно перепечатал в «Шаривари» решение суда, но при этом сверстал печатный текст его в форме… груши, предпослав ему следующее краткое вступление от редакции: «Мы печатаем здесь, согласно решению наших судей, приговор последней инстанции относительно «Шаривари». Приговор наших последних судей абсолютно тождествен с приговором судей второй инстанции, который, в свою очередь, был буквальным воспроизведением решения наших первых судей. Так оправдывается пословица, что великие умы сходятся. Однако поскольку это решение, как бы оно ни было остроумно, может быть мало приятно нашим читателям, мы решили по крайней мере подходящей формой компенсировать его крайнюю нелепость».
/Б. Ефимов “Десять десятилетий”/
Шарль Бодлер “Зеркало” (ироническая миниатюра)
Входит уродливый человек и смотрит на себя в зеркало. — Зачем вы смотритесь в зеркало, если то, что вы там видите, явно не доставляет вам удовольствия?Уродец отвечает мне: — Милостивый государь, согласно бессмертным принципам восемьдесят девятого года, все люди равны в своих правах; следовательно, я имею право смотреться в зеркало, а что до удовольствия или неудовольствия, это уж пусть останется на моей совести. С позиции здравого смысла я был, без сомнения, прав; но, с точки зрения закона, и он не был так уж неправ.
Начало рассказа Генриха Бёлля “Город привычных лиц” (пер. Л.З. Лунгина).
“Кельн для меня город привычных лиц, лиц людей, с которыми я никогда не был знаком и чьи имена не узнал бы на могильных плитах. Реальность этих лиц исчезнет, если они станут «господином Шмидтом» или «фрейлейн Рейнардс». Яркость их образов в моей памяти определена безымянностью. С некоторыми из них я, правда, обменивался словами, но никогда наша беседа не шла далее: «Конечная остановка. Благодарю вас» или «Два банана, пожалуйста. Спасибо», а с большинством я и слова не сказал, и именно поэтому они олицетворяют для меня Кельн”.
Но какого вида медведи на Новой Земле? Мы всегда говорим только о том, что мы видели; мы не говорим о том, чего не видели никогда. … Но что подразумевают мои слова? … Ну, что вам сказать: наш царь не такой, как ваш, а ваш не такой, как наш. На ваши слова может ответить только тот, кто был там, а если человек там не был, он не может сказать ничего на основании ваших слов … Но на основании моих слов -о том, что на Севере, где всегда снег, где медведи белые, можете вы решить, какие медведи должны быть на Новой Земле? Если бы человеку было шестьдесят или восемьдесят лет и он бы видел белого медведя и рассказал бы об этом, ему можно было бы поверить, но я никогда ни одного не видел и поэтому не могу ничего сказать. Это мое последнее слово. Те, кто видел, могут сказать, а те, кто не видел, ничего сказать не могут! (В этом месте вмешался молодой узбек: «Из ваших слов можно сделать вывод, что медведи там белые»). Ну, хорошо, так кто из вас прав? То, что петух знает, как делать, он делает. Я говорю то, что я знаю, и ничего кроме этого!
Знаешь, в чем загвоздка. Хоть 100 раз меня поддержи. Легче не становится. Я просто мечусь, как пойманная в сети рыба. И ни туда. И ни сюда. И кровь течет-хлещет. И рядом другие рыбы, которым похуй на их положение. А снаужи, за сетью еще рыбы. А моя рыба открывает пасть, а из пасти ни звука. Ни чертового пузыря воздушного. Она что-то лопочет, лопочет, а выходят маленькие воздушные дырки в воде. Тык-тык воздушными дырками. И радуются другие рыбы, потому что им похуй или они снаружи. И ни одного хоть сколь-нибудь стоящего пузыря, что видно было бы наверху, или где там. Ни одного пузыря. А только пыхтение, сетка и другие рыбы. И другие рыбы буль-буль-буль. И довольны. А некоторые даже пускают большие пузыри. Но не такие, о каких мечтает рыба, бьющаяся в чертовой агонии. А какие? А какие рыба хочет пузыри? Она сама не знает. И лучше бы была довольна своим буль-буль-буль. И не пыталась жужжать.
Каждому мужчине с практическим умом, если он ей не нравился, она, раскорячась в гордой позе, возражала одним единственным словом: “матерьялист!” К романтикам же прикрепляла ярлык “идьялистов”, и при произнесении слова она так чудесно закатывала глаза и так легко и серьезно-кокетливо трясла головой, что на нее никто не обижался, все радовались жизни и улыбались. И она вместе с ними. Впрочем, ее собственное восприятие и жизненные ориентиры целиком зависели от человека, с которым она встречалась или была в тот или иной момент рядом. И все любили ее, и все страдали, и она вместе с ними страдала, если того требовали обстоятельства. Оппортунистка? Душечка? Эллен? Кого это волнует?
Меня тогда это абсолютно не интересовало. Я любил ее за то, что со мной она была такой, какой я хотел ее видеть, она принесла мне много радости, но никогда я не жалел о том, что не женился на ней (или на другой). Она понимала меня, соглашаясь со мной, как и с другими до и после меня. Я был еще одним экспонатом в ее галерее мужских душ, и об этом, как ни странно, я до сих пор вспоминаю с трепетом и умилением.
Думалось, что в слив ванны утекают все проблемы. В слив засасывало и блевотину, состоящую из крови, остатков еды и, казалось, всего алкоголя Мира, который сегодня олицетворяла обычная русская водка.
Разум - это аномалия. Он не нужен для исполнения главной животной заповеди (“плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю”), но он провоцирует человека на совершение всех 7 смертных грехов. Он не создает выигрышную стратегию поведения, но он порождает индивидуализм, в целом, справедливо преследовавшийся испокон веков, ибо нехуя против народа, у нас демократия. И греки выгоняли из полиса, а инквизиция сжигала на костре. Лучше безмозглым кОзлам. И легче, и праведнее.
“Пей, блюй и пошли” - вот моя заповедь. И да уподобимся Саньку из соседнего двора. И да возрадуемся. И да вознесемся. И да воскреснем, дабы низвергнутыми быть в рукотворную геенну огненную, состояшую из нас самих и наших страданий, материализовавшихся в виде того, что сливается сейчас в трубную бездну.
Сейчас блюешь, но привыкнуть не долго, а там - пьяное, звериное счастье, возведенное в физиологический культ, ежедневный утренний ритуал и веничкина детская радость. И спасение?
Ты боишься чего-то?
Да я многого боюсь.
Гнусь.
Аа! Пришли на книжную ярмарку. Ищем альбом мунка. Все спрашивают, кто это. Пришли в справочную. Мы на 1 этаже.
Тетя: Идите на 2 этаж.
Мы: Где он?
Тетя: этажом ниже.
Маша: мы в клоаке. Здесь 5 миллиардов этажей. Уровни. Как у данте. … О! Колечки.
Ищу книгу: сатанисты 20 века. Только не издательства пэрри. Такая у меня уже есть
-каждому имеет соответствует камень и животное.
-это святое.
-Алиса - это лазуритовая кошка, юлия - янтарная стрекоза.
Один я. Задернуты шторы. А рядом, в немой укоризне, бесплотный тот образ, который хотел я сыграть в этой жизни. http://t.co/txLqtHAj — Игорь Губерман (@q_guberman)
Эсхил “Прикованный Прометей”
Ио
Элелей-элелей! Накатило опять! Сводит судорог дрожь. Ум туманит неистовство. Овод впился! Жало жжет без огня! В сердце бешеный ужас стучит и стучит. Помутнело в глазах, закружилось кругом. Одержимости темной чудовищный вихрь Сбил с дороги. Бессвязно лепечит язык. Спотыкаются, вязнут слова. Тонет все В приливающей накипи бреда. (Ио убегает в безумии.)
Одно из злых свойств человека состоит в том, что он любит и уважает самого себя, желает себе блага. Но беда ему, если он любит только самого себя: он захочет быть великим, а увидит, что он маленький; захочет быть счастливым, а увидит себя несчастным; захочет быть совершенным, а увидит себя полным несовершенства; захочет себе любви и уважения от людей, а увидит, что его недостатки отвращают от него людей и внушают им презрение к нему. Видя неисполнение своих желаний, такой человек впадает в самое преступное дело: он начинает ненавидеть ту правду, которая идет ему наперекор; он хочет истребить эту правду, и так как он сделать этого не может, то он в своей душе и в глазах других старается извращать правду, когда только может; и таким способом он надеется скрыть свои недостатки и от других и от самого себя. Паскаль
Там был один больной в заведении Шнейдера, один очень несчастный человек. Это было такое ужасное несчастье, что подобное вряд ли и может быть. Он был отдан на излечение от помешательства; по-моему, он был не помешанный, он только ужасно страдал,- вот и вся его болезнь была.
/Ф.М. Достоевский “Идиот”/
Тогда я позвонил Салли Хейс. Она училась в пансионе Мэри Э. Удроф, и я знал, что она уже дома: я от нее получил письмо с неделю назад. Не то чтобы я был от нее без ума, но мы были знакомы сто лет, я по глупости думал, что она довольно умная. А думал я так потому, что она ужасно много знала про театры, про пьесы, вообще про всякую литературу. Когда человек начинен такими знаниями, так не скоро сообразишь, глуп он или нет. Я в этой Салли Хейс годами не мог разобраться. Наверно, я бы раньше сообразил, что она дура, если бы мы столько не целовались. Плохо то, что если я целуюсь с девчонкой, я всегда думаю, что она умная. Никакого отношения одно к другому не имеет, а я все равно думаю. /”Над пропастью во ржи” Д. Д. Сэлинджер/
